Девочка из Текели, которая чувствует себя своей в Лондоне и Париже

Фотограф и режиссер Ада Ю о любви как учителе, темной комнате, корнях и перформансах

Герои
28.01.16, 12:27

Эта девушка существует, мало подчиняясь законам времени. Например, 10 лет снимает фильм, у которого не может быть конца. Фотографирует на пленку и не пользуется "Фотошопом". Ничего не смыслит в политике, зато безоговорочно верит в любовь. Ада – фотограф, режиссер, перформансист. Ада – девочка из Текели, которая живет в Париже, ходит обнаженной по Венецианской биеннале и бросает якорь в Алматы.

Мы знакомимся с Адой на одной из алматинских вечеринок, а полгода спустя встречаемся снова – на импровизированном джем-сешне в арт-пространстве SIGS с участием звезды казахстанского синти-попа Галымжана Молданазара и певца Яна Десталя, он же Modjo, известный нам по песне Lady, Hear Me Tonight. Галымжан тянет "Акпен бiрге", Ян подхватывает гитарные аккорды, а Ада снимает все на камеру. Выходит душевно, как многие спонтанные вещи.

Через пару дней вытаскиваю Аду на интервью, пока она не уехала во Францию. У Ады был очень насыщенный год.

Ты фотограф или режиссер?

Сначала я хотела стать режиссером, но подвернулся случай поступить на фотографию в Лондоне. Директор департамента фотографии была в Алматы, увидела мои работы, взяла контакты и прислала приглашение на учебу. В итоге я прошла подготовительный курс и спросила себя: если мне сейчас скажут, снимай фильм, о чем ты можешь рассказать? Не нашла на тот момент фундаментальных вещей, о которых могла бы говорить с должной глубиной и решила пойти в профессию смежную: жить, смотреть и набираться жизненного опыта. Мне было 18 лет.   

Ты сняла клип на новую песню Яна Десталя. Как вы познакомились?

Несколько лет назад меня пригласили на выступление, и я влюбилась в его музыку. (Тогда я понятия не имела, что он был частью проекта Modjo). Потом мы часто виделись на концертах: я подходила к Яну и говорила: молодец, спасибо за музыку. Когда я переехала, встретила Яна прямо возле дома – оказалось, что мы соседи. Тогда мы решили встретиться и что-нибудь вместе придумать. Мне хотелось, чтобы он сделал аранжировку на песню "Аккогершин" для фильма о Газизе Жубановой. Но не получилось взять права на эту песню и использование ее имени, к сожалению. Но мне все равно хотелось с Яном сотрудничать, потому что я люблю его меланхоличный рокопоп. Когда я встречаю талантливых людей, у меня начинается творческий зуд, хочется с ними что-то совместное сделать.

Весной выходит его новый альбом. Мы с Теодором Бурэ стали режиссерами видео на песню Noche. Изначально мы с другом-монтажером снимали free material, вдохновляясь декором из алюминиевых листов, и песка, и освещения, который я сделала в резиденции в Париже. А потом мы встретились с Яном. Он говорит: слушай, у меня есть песня, на которую я бы хотел снять клип. Включает музыку, а я одновременно ставлю видео. И оба смотрим друг на друга круглыми глазами. Потому что атмосферика отснятого материала и музыка идеально подошли друг к другу.

Совпадения – результат целенаправленных усилий или случайность?

В случайности я мало верю, всегда есть подоплека. Если ничего не делать, случайностей быть не может. Нужно способствовать им. Но я верю в предрешенность некоторых вещей. Меня всегда воодушевляют совпадения.

А что такое резиденция?

После участия в Венецианской биеннале в прошлом году, в июне, я получила возможность арт-резиденции в Парижской галерее, организованную IADA. Резиденция – это когда художнику дается определенное время и пространство для работы. Иногда помогают с материалами и задают тему, иногда – нет. В этой резиденции я была с Асхатом Ахмедьяровым. Это удивительный художник из Астаны, который стал для меня открытием. Мы такие разные, наши миры настолько полярны, что я за нашим взаимодействием наблюдала как бы со стороны, как третий человек. Я попросила объединить нас, потому что мне понравились его работы. У него есть и фотографии, и перформансы, но вообще-то он живописец.

Ты боишься провалов?

Конечно, боюсь. Но это не тот страх, который бы меня остановил. Больше я боюсь не сделать что-то и не попробовать.

От каких проектов ты получила резонанс, которого ждала?

Самым обогащающими были съемки короткометражного фильма о библиотекаре в Союзе музыкантов прошлым летом. В фильме идет речь о внутреннем мире, одиночестве. Очень личный проект. Это была маленькая команда, но она была лучшей из команд. Мы снимали на пленку. Я – приверженец пленки в фотографии, решила снимать на нее и кино. Этот проект мы с моей подругой Алией Одинаевой – она выступила в качестве оператора – сами финансировали. Вместе писали сценарий, не спали ночами, перешли на рис.

Почему пленка?

Я, когда еще в Казахстане была, чуть-чуть притронулась к пленке, но не к процессу, потому что здесь не было возможности самой проявлять, печатать. А в Лондоне, когда впервые вошла в темную комнату и почувствовала ее запах, увидела, как изображения появляются на бумаге, это было сильное чувство. Кстати, "Фотошоп" я так и не освоила. Не остается он у меня в голове. Зато темная комната сразу вошла в вены.

Очень философское название, если вдуматься.

И пространство философское. Там нужно учиться "брать время", потому что ничего не происходит по щелчку пальцев. Пока печатаешь, проводишь время с фотографиями, как с людьми. Мне нравится концентрироваться, прорабатывать. Хотя иногда бывает нужно сразу и сейчас. Когда такое настроение, я беру "Полароид". Это тоже хороший формат.

В Париже меня называют динозавром. Там была лаборатория печати, которую можно арендовать. Естественно, я там торчала постоянно. Когда ее закрыли, я выкупила оборудование, потому что от него собирались избавиться. Оно до сих пор стоит у меня в гараже. Сейчас потихоньку расталкиваю его по другим динозаврам. Когда закрылась темная комната, пришлось обращаться к специалистам, которые печатают аналоговые фотографии. Мне посоветовали одного печатника, китайца, его зовут Чой. Он как книжный персонаж: очень плохо говорит по-французски, хотя живет во Франции лет 40. У него опухшие, желтые от химии руки, курит мини-сигары одну за другой. При этом Чой быстро печатает и делает это с восхитительным качеством. Он был печатником Хельмута Ньютона последние 20 лет жизни.

Чой легко отказывает потенциальным клиентам. Несколько лет назад, когда меня к нему отправили, предупредили: ты не обижайся, но он, скорее всего, тебе откажет. А мы стали вместе работать. Может, глаза ему мои показались родными? Они точно более раскосые, чем у французов (смеется).

И снова к Лондону: почему тебя выгнали из бакалавриата?

Я тихий человек, до поры до времени, пока не чувствую несправедливости. Мы пришли на первую лекцию по "Теории искусства и критическому мышлению", и урок начался примерно так: меня зовут так-то, все, что я вам говорю, истина. Если я сказала, что Дюшамп лучший художник в мире, значит, так оно и есть. Все поняли? Я руку поднимаю и говорю: "Разве мы не должны здесь развивать критическое мышление?" Преподаватель меня после этого не воспринимала. Написала мне в конце года, что меня не могут принять на второй год. Я расстроилась и пошла на другой курс по фотографии. В начале второго учебного года ко мне подошли другие преподаватели: "Ты вообще чем занимаешься? Почему на курс не ходишь?" Я им: "Вы же меня выгнали! Мне письмо пришло на официальном бланке". – "Какое еще письмо? Если бы выгоняли, собрали бы коллегию. Подавай жалобу на преподавателя". Но я уже поступила на другой курс. А потом окончила магистратуру и мне пришло приглашение от университета: "Не хотите ли преподавать на бакалавриате курса по фотографии?" С той самой преподавательницей! Было очень смешно.

Что в итоге ближе: Париж или Лондон?

Мне и тот и другой город близки. Просто они разные, и люди и характеры.

А какую роль для тебя играет Алматы?

Он стал для меня, знаешь, сердечным якорем, хотя я здесь прожила всего три года. Я родом из Текели. Я не очень хорошо знаю Алматы как город. Но у меня здесь люди. И такое ощущение, что мой якорь с годами все сильнее обрастает красивыми ракушками с жемчугом внутри.

Ты сказала, что одиночество для тебя важная тема. И ты говоришь, что ты сильно обрастаешь людьми.

Я обожаю людей, но я одиночка. Поэтому давно живу одна. Мне это подходит. Тем не менее, у меня существует страшная необходимость в людях. Они – источник, из которого я черпаю.

Ада Ю

На каких кинопроектах ты работала в Париже?

Сотрудничала с режиссерами как специалист по кастингу. Это были французские режиссеры, одна девушка из Казахстана, которая снимала в Париже кино, и японец Масая Ямашита. У Масая все сценарии очень неземные были. К тому же он время от времени немножко впадал в депрессию и его надо было тормошить. Ему сложно свои пожелания донести до актеров: что они должны чувствовать, как должны чувства передавать. Я была "переводчиком".

Как объяснить на чужом языке, каким образом нужно играть?

Мне с французским языком (я его не знала, когда приехала из Лондона) и налаживанием вот этих мостов помогли актерские курсы, которые я закончила. Рычаги воздействия на французов не такие, как на нас, или, скажем, англичан. Во французской культуре есть некий номбрилизм, буквально – рассматривание собственного пупка. Когда все вокруг твоей персоны вращается. Речь часто о себе, я, я, я. Я это использовала, обращаясь к актерам.     

С английскими актерами я работала на своей первой картине On Love and Other Teachers. Практически жестами с ними объяснялась. Помогало, что фильм без диалогов, немой. Было в принципе удивительно, что профессиональные актеры пришли на кастинг фильма, который снимает студентка, причем не киношная, а художественной академии. Я актерам сразу объяснила: ничего не могу заплатить. Чтобы построить декорации – наверное, английская полиция меня уже не сможет поймать – мне приходилось ходить на стройки и воровать материалы. Финансов ноль, покупать не на что. Мне нужны были пустые бутыли из-под воды, чтобы построить плот, так я договаривалась с какими-то компаниями. Причем они привезли сами, бесплатно.

Эту плавучую кровать надо было сжечь в кадре. Когда я смотрела локацию, на реке никого не было. А когда приехали снимать, стоят на якоре две огромные лодки, а точка съемки как раз между ними. Ладно, думаю, буду снимать так. На плоту лежали одеяла, я была уверена, что они легко воспламенятся. Бегаю со спичками, поджигаю, не горят. И тут выходит хозяин одной из лодок. Думаю: «Ну все. Ни черта мы сейчас не снимем. Сейчас мне настучат по голове».

А он мне говорит:
- Ну и что ты тут пытаешься сделать?
- Поджечь пытаюсь.
- Так ты никогда ничего не подожжешь! – и принес мне с лодки коробку сухого горючего. Он мне помог все это поджечь, пожал руку и пожелал удачи. А под конец съемок начался дождь и все потушил. Все вовремя.

Я показывала эту часть фильма два года назад в Алматы на выставке современного искусства, которая так и называлась: On Love and Other Teachers. Это такой фильм, который я сама себе придумала и который могу снимать всю жизнь: история пожилого человека, непонятно, женщины или мужчины. Дело происходит в недалеком будущем, лет через 60, когда стало немодным влюбляться. Все рационализировалось. И этот человек ставит задачу – вывести дефиницию абсолютной любви. Чтобы люди не забыли, что это такое. И тогда мой герой начинает путешествовать в своих воспоминаниях и воображении, пытаясь "дистиллировать" любовь.

Это фильм на всю жизнь?

Может быть. Не ставлю никаких ограничений.

Потому что процесс важнее результата?

В этом проекте процесс и есть результат. Кстати из-за этого фильма я переехала в Париж, чтобы было потише. Хотела сконцентрироваться только на сценарии. Этого не произошло, потому что я влюбилась и все пошло по совсем другой траектории.

А ты веришь, что любовь можно передать картинкой, без слов?

В картинке всегда много уровней и смыслов. Мне бы хотелось, чтобы фильм говорил на уровне ощущений, возникающих между людьми, которые увидели друг друга издалека и что-то почувствовали. Естественно, в нем будет музыка. Очень надеюсь поработать с композитором Куатом Шильдебаевым, обожаю его музыку.

Любовь и другие учителя. А какие еще?

Я с детства поняла одну вещь: полюбить можно любого человека. В любом человеке есть что-то, за что его можно любить. Думаю, это ощущение пришло от родителей. Все первые уроки от них. Достаточно просто наблюдать. Моими учителями были родители и старшая сестра Маша. Каждый раз, когда я видела, как она набивает себе шишки, думала: так, значит, надо делать по-другому. Она была первопроходцем, кораблем в Антарктике, который ломает лед, а за ним идут остальные суда.

Давай обсудим этническую самоидентификацию человека со смешанным, как говорят, background-ом.

Я чувствую, что я всем родственник. Мне близки и казахи, и французы, и англичане, и ливанцы, и японцы. В конце зимы выйдет книга о моем паркуре с начала и до сегодняшнего дня. Писала ее не я, а антрополог Франсиска Миранда Аренас из Чили. Она копала глубоко, туда, куда я даже не заглядывала. Это был сложный процесс, сложнее, наверное, чем работа с психологом. Мы 3 месяца провели с утра до ночи вместе. Как антропологу ей было интересно, как смешанная национальность, образование и другие аспекты повлияли на мое творчество.

Так вот, после работы над книгой с антропологом я задалась вопросом о предках. Я раньше не сильно интересовалась вопросами переселения и раскулачивания. Слушала рассказы корейских и украинских дедушек и бабушек, но все это было далеко. А когда мы начали с Франциской копать, оказалось, что близко.

Потом она пыталась найти политическую подоплеку в моих работах. А я ей говорила: нет ее. Я могла бы реагировать на политические процессы, но есть ведь и общечеловеческое, которое ближе. Я говорю о том, в чем разбираюсь. Это тоже номбрилизм в каком-то смысле: говорю только о себе, о том, что знаю лично. Но пока это мой единственный способ рассказывать.

Что такое для тебя нагота в твоих работах?

Из Текели практически сразу я уехала в Лондон. Это была символическая нагота. Проверка на доверие. На съемке тоже нужно достичь высокого уровня доверия с моделью. Я работаю с людьми, многие из которых впервые позируют обнаженными. Одежда отражает, скорее, период и социальную принадлежность, а мне интересно человеческое нутро. Когда человек одет в определенной манере, он старается эту линию одежды поддерживать, а когда обнажен и тебе доверяет, это не наигранно, это не продолжение персонажа, который человек надевает с одеждой. Тогда у вас получается совместная работа, в которую каждый вносит вклад.

Ты выбираешь моделей с канонически красивым телом?

Если ты увидишь моих моделей в жизни, поймешь – многие из них совсем не модельной внешности, с совершенно разной конституцией. Я люблю разные тела: и очень худые, и очень объемные. Я ищу в них красоту и нахожу.

И все-таки расскажи про то, как ты была обнаженной "золотой" девушкой на Венецианской биеннале.

На биеннале не было в прошлом году ни центральноазиатского павильона, ни казахстанского, хотя мы давно обиваем пороги с предложением устроить его. У азербайджанцев, например, было пять павильонов великолепного уровня, там выставлялась казахстанский художник Алмагуль Менлибаева. А мы были "невидимками". С одной стороны, конечно, здорово быть хотя бы невидимкой на таком событии, как биеннале.

Многие страны поняли, что искусство – еще одна власть и серьезный рычаг воздействия. Но у нас, наверное, это представление еще не укоренилось. А может быть, люди пока не чувствуют острой необходимости в искусстве и его продвижении. Мой перфоманс был криком души. Он должен был быть очень честным. Идея такова – кто бы ты ни был, художник, музыкант, писатель, когда ты производишь что-то стоящее, неординарное, ты привлекаешь внимание. И, если тобой интересуется один, появляется еще двое других. Не обязательно только потому что увидели что-то в тебе, а потому что заметили чужой интерес. Получается такая воронка. Пока поддерживается притяжение-отдача, цикл продолжается. Но перфоманс показывает, что его легко прервать. Если нет интереса извне, не будет и золотой пыли, которая покрывает тебя и становится своего рода второй кожей. Ты станешь одним из многих. 

Имена и бренды

Смотрите также

Подписывайтесь на нашу страницу в facebook
comments powered by HyperComments
Загрузка...