Как поставить спектакль

Философская инструкция от Рустема Бегенова – режиссера спектакля Medea.Material

Герои
21.01.16, 14:45

Всего три дня – столько времени есть у нас с вами, чтобы своими глазами увидеть смелый театральный эксперимент, в котором смешалось все: модели вместо актрис;  голоса исполнительниц, звучащие в записи вместо того, чтобы звучать со сцены; немецкий текст, переведенный на русский и казахский, который, в свою очередь, сам – трактовка известного древнегреческого мифа; помещение торгового центра вместо привычной театральной сцены. Все это – режиссерский дебют Рустема Бегенова и работа огромной команды, которая стихийно образовалась ради того, чтобы мы могли прийти, посмотреть и по окончании сказать: "Ничего не понимаем!" 

К таким выводам приходишь после интервью с Рустемом (основателем и руководителем ORTA, режиссером, продюсером спектакля Medea.Material), состоявшемся незадолго до премьеры. Причины, по которым он выбрал именно эту пьесу, и инструкция, как из ничего создать спектакль, – перед вами, в размышлениях Рустема о проекте, учебе, жизни.

Сначала был текст пьесы. Потом появилась идея – перевести его на казахский язык. Эта пьеса Хайнера Мюллера в оригинале написана на немецком, который по своему звучанию схож с казахским. Я подумал: "Почему нет? Было бы здорово!" Позже встретил своего старого знакомого, Сережу Мальцева, и узнал, что он директор модельного агентства Eat Models. И решил: "О! А может, этот текст сделать не с профессиональными актерами, а с моделями". Тогда у меня начало вырисовываться видение пьесы, стали возникать образы, я нашел связь со временем.

Я поделился задумкой с композитором Санжаром Байтерековым, и мы с ним принялись сочинять музыкальный спектакль, в котором бы участвовали только модели. Мы что-то набрасывали, набрасывали, набрасывали. И в какой-то момент наброски стали такими хорошими, что я предложил Асе Тулесовой, которая лично знала Барбару, ректора Гете-Института, ей это показать. Барбаре очень понравилась идея, нас поддержали.

Команда образовалась сама собой. Я узнал, что есть такая Юлия Левицкая. Дал ей текст, она прочла пьесу и поделилась своим видением. Точно так же я вышел на Айдану Кожагельдину, которая в итоге сшила костюмы. К нам присоединилась Анель Молдахметова, которая вообще занимается урбанистикой, но в нашем проекте взяла на себя административную часть. Так и собралась команда.

А потом надо искать деньги. Где только можно. И месяц ездить по Алматы в поисках подходящего помещения, отсмотреть кучу интересных мест, которых никогда бы не увидел, если бы не проект. И потом ты попадаешь в "Мегу" и находишь там идеальное пространство.

Чем интересен текст Мюллера? Он много рефлексировал на тему 20-го века и фашизма. Рассуждал о том, что человек делает со своей памятью, историей, ужасами, что есть в его памяти и истории его народа.  В интерпретации Мюллера Медея сидит на берегу в ожидании лучшей счастливой жизни с Ясоном и детьми. И ему однажды посчастливилось – предлагают  жениться на дочери царя. В этот момент Медея понимает, что все ее мечты о новой жизни в богатой далекой стране – иллюзия. Перед ней встают картины ее прошлого. Мгновенно. Как она предала свою Родину, как предала своего отца, как убила, разрубив на куски, своего брата. Эти картины ее мучают. Единственный способ отстраниться от страданий ­– полностью от себя отказаться. Как от жены Ясона, как от матери (поэтому она убивает своих детей), как от человека… Она говорит: "Я не женщина, я не мужчина, я никто, я не Медея". И в этом находит способ спастись: отказаться от человеческих страстей и стать машиной – бесстрастной, ровной, безучастной.

Конечно, таким образом Мюллер мыслил об Освенциме. Как о машине, из которой исключили все человеческое, все личное, все живое. Я взял за основу этот взгляд Мюллера на человека, на то, что человечество, возможно, сейчас ищет спасения в какой-то машине, безликом механизме. Большой вопрос: что это за машина, хороша она или плоха, где в итоге лежит человеческое – в машине или в страстях?  Человек – это порядок и способность контролировать или хаос и необузданность? Это лежит в основе нашего спектакля. Это даже превратилось в настоящую машину – большой куб, внутри которого живут модели. Они как  молодая красивая жизнь в которую вторгаются ужасы. Это очень похоже на современную жизнь.

Второй момент, почему текст стал актуальным, новая волна миграции, когда люди физически, как Медея, покидают свои земли и куда-то уплывают. И в этих новых землях они все равно будут чужаками, их там никогда не примут, и та земля никогда не станет родной.

Почему модели?  Они – профессиональное олицетворение красоты. Их профессия – красота. Мне стало интересно сопоставить красоту с брутальным страшным текстом, который в Казахстане не ставили, возможно, еще потому, что он слишком жесткий. Соединить это с механизмами и развернуть все в сторону трагедии.

Трагедия – страшный жанр. Люди от него отвыкли. Изначально трагедия – довольно мрачное действие. Например, в античности, где цивилизация была намного более развитой, наполненной искусством, комфортом, высоким уровнем жизни, трагедия являлась способом поразмышлять о смерти. Смерть – единственное, что люди не могли превозмочь. Они нуждались в трагедиях, чтобы получить связь с чем-то темным, хтоническим, иррациональным, чтобы держать связь с реальностью.

Кризис нам тоже позволит соприкоснуться с реальностью. Но это – реальность в рамках денег. А бывает связь с реальностью другого порядка: война, потеря близкого, тяжелая болезнь или тюрьма – физическая связь человека с реальностью. И лучше восстановить эту связь посредством трагедии.

Отрицательный прогноз, но он же и положительный, что человек встанет после спектакля и скажет: "Я ничего не понял".  Есть такое непонимание, когда человек говорит: "Какая-то хрень", а есть непонимание с точки зрения столкновения с чем-то новым. Во втором случае для спектакля это будет успех. Не мой ни в коем случае успех, а самого произведения.

Спектакль мы как будто родили – все, кто в нем участвовал. Даже не так. Произведение родилось само, настолько оно сложное, столько в нем людей участвует и настолько оно неконтролируемое. В нем нельзя что-то подшлифовать, доделать. Чуть-чуть подкорректировать можно. Но спектакль уже такой, какой есть. Мы хотим, чтобы он понравился людям. Расстроимся ли, если не понравится? Нет. Но нам интересно познакомить его со зрителями. Спектакль, он как человек, должен знакомиться со зрителем, искать свой язык с ними.

У нас всего три дня на знакомство зрителей со спектаклем. Это и мало, и много. Слишком уж он непривычный. Это не мюзикл, а вещь, требующая напряжения от зрителя.

Чтобы поставить спектакль, тебе необязательно иметь образование, но чтобы что-то постичь – обязательно. Любое образование обязательно. Образование – проблема во всем мире. Настоящее образование возможно только по восточной схеме – от учителя к ученику. Человек находит себе мастера и учится. Знание передается только от человека к человеку. Дистанционное образование и университеты в том виде, в каком они есть сейчас, дают поверхностные знания. Когда ученик перенимает от мастера знания, он много чего еще берет – и судьбу, с которой должен как-то обратиться, и мировоззрение, и сам дает мастеру часть своей судьбы. Это сложный процесс, к которому люди не готовы.

Никто не говорит, что если ты этого не сделаешь, то не поставишь спектакль и на него не придут люди. Можно сделать что-то симпатичное, на что люди будут ходить годами. Здесь важен критерий – то, что Кандинский называл внутренней необходимостью. Это для тебя должно быть хорошо. 

Спектакль Medea.Material можно посмотреть 21 и 22 января на территории MEGA Park и 3 февраля на фестивале "Откровение".

Смотрите также

Подписывайтесь на нашу страницу в facebook
comments powered by HyperComments
Загрузка...